Проживая свою жизнь. Глава 1

17.06.2009
Автор:Эмма Гольдман

Мемуары американской анархистки Эммы Гольдман (1869-1940) «Проживая свою жизнь» (Living my life). Это не только захватывающий рассказ о судьбе одной из самых замечательных бунтарок и активисток своего времени, но и признанный шедевр мировой мемуарной литературы. Воспоминания Гольдман охватывают продолжительный и богатый различными событиями период с 1860-х годов, когда она родилась в Российской империи, до конца 1920-х годов, когда уже в пожилом возрасте, с опытом высылки из Америки и трагического поражения российской революции за плечами, она села за печатную машинку, чтобы описать свою жизнь. Но и это был еще не конец ее борьбы и скитаний, ведь после того, как она завершила работу над своей главной книгой, она приняла участие и в революционных событиях в Испании в 1936-39 гг... Мемуары Гольдман переведены на многие языки и регулярно переиздаются. Для тех, кто читает по-русски, это первое знакомство с ее воспоминаниями.


Это было 15 августа 1889 года, в день моего прибытия в Нью-Йорк. Мне было двадцать лет. Всё, что произошло в моей жизни до сих пор, осталось позади, сброшенное, как старая одежда. Передо мной был новый мир, незнакомый и пугающий. Но я была молода, у меня были хорошее здоровье и страстный идеал. Я была готова встретить, не дрогнув, всё, что меня ожидало.

Как мне памятен этот день! Это было воскресенье. Шедший по западному побережью поезд, самый дешёвый, так как я не могла позволить себе никакой другой, привёз меня из Рочестера, штат Нью-Йорк, и оказался в Уихоукене в восемь утра. Оттуда я на пароме добралась до Нью-Йорка. Друзей там у меня не было, но у меня имелось три адреса — моей замужней тётки, молодого студента-медика, с которым я познакомилась в Нью-Хейвене, где работала тогда на корсетной фабрике, и редакции анархистской газеты «Die Freiheit», издававшейся по-немецки Иоганном Мостом.

Вся моя собственность состояла из пяти долларов и маленькой сумочки. Свою швейную машинку, которая должна была мне помочь добиться независимости, я сдала в багаж. Не представляя себе расстояния от Западной 42-ой улицы до Бауэри, где жила моя тётка, и не зная об обессиливающей жаре августовского нью-йоркского дня, я отправилась в путь пешком. Каким смущающим и бесконечным кажется большой город новичку, каким холодным и недружелюбным!

Получив множество правильных и неправильных указаний, часто останавливаясь на сбивающих с толку перекрёстках, через три часа я оказалась в фотографическом ателье моих тёти и дяди. Мне было жарко, я устала и сперва не заметила того испуга, которым был встречен мой нежданный приезд. Родственники попросили меня чувствовать себя как дома, угостили завтраком и засыпали вопросами. Зачем я приехала в Нью-Йорк? Точно ли я разорвала со своим мужем? Есть ли у меня деньги? Что я собираюсь делать? Мне сказали, что я, конечно же, могу у них пожить. «Куда ещё ты могла бы пойти, молодая женщина, одна в Нью-Йорке?» Но мне, однако, надо немедленно начинать поиски работы. Дела шли плохо, а жизнь была очень дорогой.

Я слышала всё это будто в оцепенении. Я была слишком утомлена после бессонной ночи в поезде и трехчасовой ходьбы по жаре. Голоса родственников доносились до меня издали, казались звоном множества мух и навевали сон. Мне стоило большого усилия собраться с духом. Я уверила тетю и дядю, что приехала не для того, чтобы им навязываться; мой друг, живущий на Генри-стрит, ждет меня и сможет меня приютить. У меня было только одно желание — выбраться, уйти подальше от этих зудящих, бормочущих голосов. Я оставила свою сумку и ушла.

Друг, которого я выдумала, чтобы отделаться от «гостеприимства» моих родственников, на самом деле был всего лишь случайным знакомым. Это был молодой анархист, лекцию которого я однажды слушала в Нью-Хейвене; звали его А. Золотарёв. И вот я отправилась в путь, чтобы найти его. После долгих поисков я нашла дом, но жилец оттуда съехал. Дворник, вначале очень грубый, наверное, заметил моё отчаяние. Он сказал, что поищет адрес, оставленный семьёй при переезде. Вскоре он вернулся с названием улицы, но номера дома не было. Что мне было делать? Как найти Золотарёва в огромном городе? Я решила заходить в каждый дом, сперва по одной стороне улицы, потом по другой. Я карабкалась вверх и вниз, по шесть лестничных пролётов, голова моя раскалывалась, а ноги устали. Тяжелый день заканчивался. Наконец, когда я собиралась бросить поиски, я обнаружила моего знакомого на Монтгомери-стрит, на шестом этаже кишащего людьми доходного дома.

С момента нашей первой встречи прошёл год, однако Золотарёв не забыл меня. Он сердечно приветствовал меня, как будто мы были старыми друзьями, и сказал мне, что делит квартирку с родителями и маленьким братом, но я могу занять его комнату; а он может провести несколько ночей у приятеля-студента. Он уверил меня, что я без труда найду себе жильё — он знал двух сестёр, которые жили с отцом в двухкомнатной квартире. Они искали ещё одну девушку, которая бы могла к ним присоединиться. Угостив меня чаем и замечательным еврейским пирогом, который испекла его мать, мой новый друг рассказал мне о людях, с которыми я могла познакомиться, о деятельности говоривших на идише анархистов и о других интересных предметах. Я была благодарна хозяину дома за чай с пирогом, но главным образом за дружеское участие и товарищество. Я позабыла горечь, наполнившую мою душу после сухого приёма, оказанного моими родными. Нью-Йорк больше не казался чудовищем, которым он предстал передо мной в бесконечные часы утомительной прогулки до Бауэри.

Потом Золотарёв повёл меня в кафе «У Сакса» на Саффолк-стрит, где, как он сказал, собирались ист-сайдские радикалы, социалисты и анархисты, а также молодые писатели и поэты, пишущие на идише. «Все там встречаются, — заметил он. — Конечно, сёстры Минкины тоже там будут».

Тому, кто только что покинул однообразие провинциального Рочестера и чьи нервы были на пределе после ночного путешествия в душном вагоне, шум и суматоха, встретившие нас «У Сакса», не могли показаться успокаивающими. Заведение состояло из двух комнат и было набито битком. Все говорили, жестикулировали и спорили на идише и по-русски, перебивая друг друга. Я совсем упала духом в этой незнакомой, разношёрстной толпе. Мой спутник отыскал двух девушек за одним из столиков. Он представил их как Анну и Елену Минкиных.

Они были еврейками-работницами. приехавшими из России. Анне, старшей, было примерно столько же, сколько и мне; Елене, наверное, восемнадцать. Мы договорились, что я буду с ними жить, и мои беспокойство и неуверенность прошли. У меня была крыша над головой; я нашла друзей. Бедлам «У Сакса» больше не пугал меня. Я вздохнула свободнее, почувствовала себя менее чужой.

Пока мы вчетвером ужинали, Золотарёв показывал мне разных посетителей кафе. Внезапно я услышала мощный голос: «Бифштекс побольше! Ещё одну чашку кофе!» Мои собственные средства были столь малы, а мысль об экономии столь велика, что я была поражена такой кажущейся расточительностью. Кроме того, Золотарёв сказал мне, что клиентами Сакса являются только бедные студенты, писатели и рабочие. Мне стало интересно, кто же этот дерзкий человек и как он может заказывать столько еды. Я спросила: «Кто этот обжора?» Золотарёв рассмеялся: «Это Александр Беркман. Он может есть за троих, но у него редко бывает достаточно денег на то, чтобы наесться досыта. Но когда они появляются, он съедает все запасы Сакса. Я представлю его тебе».

Александр Беркман, 1892 г. Мы закончили ужинать, и к нашему столу подошло несколько человек, чтобы поговорить с Золотарёвым. Заказывавший «бифштекс побольше» по-прежнему его уминал, как будто голодал несколько недель. Мы уже собирались уходить, когда Беркман подошёл к нам, и Золотарёв его представил. Он оказался совсем молодым юношей, на вид лет восемнадцати, но с великанскими шеей и грудью. Его нижняя челюсть производила впечатление силы, что выразительно подчёркивали толстые губы. Лицо можно было бы назвать суровым, если бы не высокий, учёный лоб и умные глаза. Решительный юнец, подумала я. Беркман обратился ко мне: «Сегодня выступает Иоганн Мост. Хотите пойти его послушать?»

Как странно, — подумала я, — в самый первый мой день в Нью-Йорке я смогу увидеть и услышать того пламенного человека, которого пресса Рочестера выставляла воплощением дьявола, преступником, кровожадным демоном! Я собиралась найти Моста в редакции его газеты спустя какое-то время, и то, что возможность представилась столь неожиданно, вселило в меня надежду, будто вот-вот произойдёт что-то чудесное, что-то такое, что определит всю мою дальнейшую жизнь.

По дороге на митинг я была так поглощена своими мыслями, что совершенно не слышала разговора между Беркманом и сёстрами Минкиными. Внезапно я споткнулась. Я бы упала, если бы Беркман не схватил меня за руку. «Я спас вам жизнь», — сказал он в шутку. «Надеюсь, что я когда-нибудь смогу спасти вашу», — быстро нашлась я.

Митинг проходил в маленьком зале позади пивной, через которую надо было проходить. Зал был битком набит немцами, которые пили, курили и разговаривали. Вскоре появился Иоганн Мост. В первый момент он произвел на меня отталкивающее впечатление. Он был среднего роста, с большой головой, увенчанной седеющими густыми волосами; но его лицо было неправильной формы, так как челюсть была свернута налево. Успокаивали только его синие глаза, лучившиеся сочувствием.

Иоганн Мост, 1890 г. В своей речи Мост яростно обличал условия жизни в Америке, ядовито высмеивал несправедливость и жестокость господствующих властей, страстно набрасывался на тех, кто был виновен в трагедии Хеймаркета и в казни чикагских анархистов в ноябре 1887 года. Он говорил красноречиво и живописно. Будто по волшебству, его уродство и невзрачная внешность забывались. Казалось, что он превратился в некую примитивную силу, излучающую ненависть и любовь, силу и вдохновение. Быстрое течение его речи, музыка его голоса и его блистательное остроумие, — всё соединилось, чтобы произвести эффект почти сокрушительный. Он взволновал меня до глубины души.

Захваченная толпой, устремившейся к эстраде, я оказалась перед Мостом. Беркман был со мною рядом и представил меня. Но я онемела от волнения и беспокойства, полная чувств, которые вызывала речь Моста.

Той ночью я не могла уснуть. Я вновь переживала события 1887 года. С Чёрной Пятницы 11 ноября, когда чикагцы встретили свою мученическую смерть, прошёл двадцать один месяц, но каждая деталь по-прежнему ясно представлялась мне и волновала так, как будто это произошло вчера. Мы с сестрой Еленой [у Эммы Гольдман было две сводных старших сестры, которых она называет в своих воспоминаниях, написанных по-английски, Helena и Lena. Русские варианты их имен нам в точности не известны, поэтому для того, чтобы избежать путаницы мы будем называть первую Еленой, вторую – Линой, хотя не исключаем, что последнюю все же звали Леной – прим. ред.] заинтересовались судьбой этих людей во время суда над ними. Отчёты в рочестерских газетах раздражали, смущали и волновали нас своей очевидной предвзятостью. Жестокость прессы, резкие угрозы в адрес обвиняемых, нападки на всех иностранцев заставили нас проникнуться сочувствием к жертвам Хеймаркета.

Мы узнали о существовании в Рочестере немецкой социалистической группы, которая по воскресеньям заседала в Germania Hall. Мы начали посещать встречи, моя старшая сестра Елена — всего несколько раз, а я — регулярно. Собрания были вообще-то неинтересными, но они давали возможность убежать из серой скуки моего рочестерского существования. Там можно было услышать, по крайней мере, что-то отличное от вечных разговоров о деньгах и делах, встретиться с людьми духа и идеи.

Как-то раз мы узнали, что в воскресенье знаменитая ораторша-социалистка из Нью-Йорка Иоганна Грайе прочтёт лекцию о деле, которое рассматривается в Чикаго. В назначенный день я была в зале первой. Огромное помещение было переполнено возбуждёнными мужчинами и женщинами, а вдоль стен стояли полицейские. До этого мне не приходилось бывать на таком большом митинге. Я видела, как жандармы в Санкт-Петербурге разгоняли небольшие студенческие сходки. Однако в стране, где гарантировалась свобода слова, вторжение вооружённых длинными дубинками полицейских в зал, где проходило мирное собрание, порождало во мне ужас и протест.

Председатель вскоре объявил оратора. Иоганне Грайе было за тридцать; это была бледная, аскетического вида женщина, с большими сверкающими глазами. Она говорила с огромной убеждённостью, голос её дрожал от напряжения. Её манера говорить захватила меня. Я забыла о полиции, о публике и обо всём, что меня окружало. Я видела только хрупкую женщину в чёрном, которая выкрикивала свои страстные обвинения силам, собиравшимся уничтожить восемь человеческих жизней.

Взрыв на митинге на Хеймаркет-сквер Вся речь была посвящена волнующим событиям в Чикаго. Оратор начала с рассказа об исторической подоплёке дела. Она рассказала о забастовках, проходивших по всей стране в 1886 году; участники их требовали восьмичасового рабочего дня. Центром движения был город Чикаго, и там борьба между трудящимися и их хозяевами была особенно напряжённой и ожесточённой. На митинг бастующих рабочих Компании уборочных машин МакКормика напала полиция, избивавшая мужчин и женщин, несколько человек были убиты. Чтобы высказать протест против этого произвола, на 4 мая был назначен массовый митинг на Хеймаркет-cквер. На нём выступили Альберт Парсонс, Август Шпис, Адольф Фишер и другие, всё прошло тихо и мирно. Это засвидетельствовал чикагский мэр Картер Харрисон, который пришёл на митинг, чтобы узнать, что происходит. Мэр ушёл, убедившись, что всё в порядке, и сообщил об этом начальнику полицейского округа. Начал накрапывать дождь, и люди стали расходиться. К моменту, когда выступал один из последних ораторов, участников митинга осталось совсем немного. В этот момент на площади внезапно появился капитан Уорд в сопровождении большого отряда вооружённых полицейских. Он приказал собравшимся немедленно разойтись. «Это мирное собрание», — ответил председатель, после чего полицейские напали на людей, безжалостно избивая их дубинками. Вдруг что-то сверкнуло в воздухе, раздался взрыв. Погибло несколько полицейских; множество других было ранено. Истинный виновник никогда не был с точностью установлен, и власти, по-видимому, не слишком старались его поймать. Вместо этого были немедленно выданы ордеры на арест выступавших на хеймаркетском митинге ораторов и других заметных анархистов. Вся пресса, вся буржуазия Чикаго, да и всей страны требовали крови заключённых. Полиция продолжала кампанию террора, которую морально и финансово поощряла Гражданская ассоциация, стремившаяся выполнить свой кровавый план и убрать анархистов с дороги. Общественное мнение было так распалено распространяемыми в газетах ужасными историями, направленными против руководителей забастовки, что справедливый суд для них стал невозможен. И впрямь процесс оказался самой худшей судебной инсценировкой в истории Соединённых Штатов. Присяжных подбирали так, чтобы они признали вину подсудимых; окружной прокурор объявил на открытом заседании суда, что обвиняются не только арестованные, но что «судят анархию» и что она должна быть уничтожена. Судья со своего места неоднократно поносил обвиняемых, внушая присяжным предубеждение против них. Свидетели были либо запуганы, либо подкуплены, и в результате были осуждены восемь человек, не виновных в преступлении и никак к нему не причастных. Возбуждённое состояние общественного мнения и всеобщее предубеждение против анархистов в сочетании с ожесточённым сопротивлением хозяев движению за восьмичасовой рабочий день создали атмосферу, сильно способствовавшую узаконенному убийству чикагских анархистов. Пятеро из них — Альберт Парсонс, Август Шпис, Луис Линг, Адольф Фишер и Георг Энгель — были приговорены к смерти через повешение; Михаэля Шваба и Самуэля Филдена приговорили к пожизненному заключению; [Оскар] Небе получил пятнадцатилетний срок. Невинная кровь мучеников Хеймаркета взывала к мести.

К концу речи Грайе я знала то, что подозревала с самого начала: чикагцы не были ни в чём виновны. Им предстояло умереть за свой идеал. Но в чём заключался их идеал? Иоганна Грайе говорила о Парсонсе, Шписе, Линге и других как о социалистах, однако я ничего не знала об истинном значении социализма. То, что я слышала от местных ораторов, казалось мне бесцветным и искусственным. С другой стороны, газеты называли этих людей анархистами, бомбометателями. Что такое анархизм? Всё это был мне непонятно. Но у меня не было времени для дальнейших размышлений. Люди выходили из зала, и я поднялась с места, чтобы последовать за ними. Грайе, председатель и группа друзей всё ещё находились на платформе. Когда я повернулась к ним, я увидела, что Грайе жестом подзывает меня. Я была испугана, моё сердце отчаянно билось, а ноги казались свинцовыми. Когда я к ней подошла, она пожала мне руку и сказала: «Я никогда не видела лица, которое отражало бы такое смятение чувств, как ваше. Вы, наверное, сильно чувствуете надвигающуюся трагедию. Вы знакомы с этими людьми?» Дрожащим голосом я отвечала: «К сожалению, нет, но я прочувствовала это дело всеми фибрами, и когда я слышала вашу речь, мне казалось, будто я с ними знакома». Она положила мне руку на плечо. «Мне кажется, что вы познакомитесь с ними лучше, если узнаете об их идеалах, и что их дело станет и вашим».

Я шла домой, как во сне. Сестра Елена уже спала, но я должна была поделиться с ней пережитым. Я разбудила её и рассказала ей всю историю, почти дословно передавая речь. Я, наверное, очень драматично всё рассказывала, потому что Елена воскликнула: «Следующее, что я услышу о своей младшей сестре, это то, что она тоже опасная анархистка».

Через несколько недель мне представился случай посетить знакомое немецкое семейство. Я обнаружила их весьма взволнованными. Кто-то из Нью-Йорка послал им немецкую газету «Die Freiheit», которую издавал Иоганн Мост. От языка у меня просто захватило дыхание — так он отличался от того, что я слышала на социалистических митингах и даже в речи Иоганны Грайе. Он казался лавой, выбрасывающей языки пламенной насмешки, презрения и пренебрежения; он дышал глубокой ненавистью к силам, готовившим преступление в Чикаго. Я начала регулярно читать «Freiheit», стала выписывать рекламировавшуюся в газете литературу и жадно глотала каждую строчку об анархизме, которую могла добыть, каждое слово об осуждённых, об их жизни, об их работе. Я читала об их героическом сопротивлении во время суда и об их изумительной защите. Я видела, как передо мной открывается новый мир.

Ужасное событие, которого все боялись, надеясь, что оно всё же не произойдёт, случилось. Специальные выпуски рочестерских газет разносили новость: чикагские анархисты были повешены!

Казнь чикагских анархистов Мы с Еленой были раздавлены. Потрясение совершенно лишило мою сестру присутствия духа; она могла только заламывать руки и молча плакать. Мною овладело чувство оцепенения, слишком ужасное даже для слёз. Вечером мы пошли к отцу. Все говорили о чикагских событиях. Мною владело чувство утраты, которую я ощущала как свою собственную. Вдруг я услышала хриплый женский смех. Пронзительный голос издевательски произнес: «К чему все эти стенания? Эти люди были убийцами. Хорошо, что их повесили». В один прыжок я схватила её за горло. Потом я почувствовала, что меня от неё оттаскивают. Кто-то сказал: «Ребёнок сошёл с ума». Я высвободилась, схватила со стола кувшин с водой и изо всех сил бросила его в лицо женщине. «Вон, вон, — кричала я, — или я вас убью!» Перепуганная женщина бросилась к двери, а я свалилась на пол в припадке плача. Меня уложили спать, и я провалилась в глубокий сон. На следующее утро я проснулась как после долгой болезни, но чувство оцепенения и подавленности этих душераздирающих недель ожидания ушло, завершившись последним потрясением. Я чувствовала, что в моей душе родилось что-то новое и чудесное. Великий идеал, горячая вера, решимость посвятить себя памяти товарищей, погибших мученической смертью, сделать их дело своим, рассказать миру об их прекрасной жизни и героической смерти. Иоганна Грайе была пророком, видимо, в большей степени, чем она сама это понимала.

Я приняла решение. Я поеду в Нью-Йорк, к Иоганну Мосту. Он поможет мне подготовиться к моей новой задаче. Но мой муж, мои родители — как-то они встретят моё решение?

Я была замужем только десять месяцев. Брак не был счастливым. Почти с самого начала я поняла, что у нас с мужем не было ничего общего, даже сексуально мы не сочетались. Это предприятие, как и всё, что случилось со мной после приезда в Америку, принесло мне только разочарование. Америка, «земля свободных и дом храбрых», — каким это мне теперь казалось фарсом! А ведь в своё время я отчаянно ссорилась с отцом, который не хотел, чтобы я уехала в Америку вместе с Еленой! Однако я победила, и в конце декабря 1885 года Елена и я отправились из Санкт-Петербурга в Гамбург, где сели на пароход «Эльба», направлявшийся в Землю Обетованную.

Другая моя сестра опередила нас на несколько лет, она вышла замуж и жила в Рочестере. Она неоднократно писала Елене, прося, чтобы та приехала к ней, потому что ей было одиноко. В конце концов Елена решилась ехать. Но я не могла перенести мысль о разлуке с той, кто значила для меня даже больше, чем моя мать. Елене тоже не хотелось оставлять меня. Она знала об ожесточённых разногласиях, которые существовали между мной и отцом. Елена предложила заплатить за мой билет, однако отец был категорически против. Я умоляла, упрашивала, плакала. Наконец, я пригрозила прыгнуть в Неву, после чего он сдался. Снаряжённая двадцатью пятью рублями — это было всё, что дал мне отец — я покинула дом без сожаления. С тех пор, как я себя помнила, дома я задыхалась, а присутствие отца внушало ужас. Мать, хотя и менее жестокая с детьми, никогда не выказывала особенной теплоты. По-настоящему привязана ко мне была только Елена, и лишь с ней были связаны те нечастые радости, которые были в моём детстве. Она постоянно брала на себя вину за всех остальных детей. Многие удары, предназначавшиеся мне с братом, она принимала на себя. Теперь мы были вместе — никто нас не мог разлучить.

Мы плыли на корабле низшим классом, куда пассажиров сгоняли, словно скот. Моя первая встреча с морем была и ужасающей, и захватывающей. Свобода от дома, красота и чудо бескрайнего простора в его разнообразных настроениях, волнующее ожидание того, что встречу я в новой стране, возбуждали моё воображение и заставляли мою кровь бурлить.

Последний день нашего путешествия живо встаёт в моей памяти. Все высыпали на палубу. Мы стояли, тесно прижатые друг к другу, захваченные видом гавани и тем, как внезапно появлялась из тумана статуя Свободы. Ах, вот она, — символ надежды, свободы, возможностей! Она высоко поднимала свой факел, чтобы осветить путь в свободную страну, в прибежище для угнетённых изо всех земель. Мы с сестрой тоже найдём себе место в щедром сердце Америки. Мы были полны радости, а наши глаза — слёз.

Грубые голоса ворвались в наши мечты. Нас окружали жестикулирующие люди — сердитые мужчины, истеричные женщины, орущие дети. Охранники грубо толкали нас то туда, то сюда, криком приказывали подготовиться к отправке в Кастл-Гарден, фильтрационный пункт для иммигрантов.

Сцены в Кастл-Гардене разыгрывались отвратительные, атмосфера была наполнена враждой и грубостью. Чиновники были равнодушны; никаких удобств для вновь прибывших предусмотрено не было — ни для беременных, ни для малых детей. Первый день на американской земле принес нам настоящее потрясение. Мы были охвачены одним желанием — убежать из этого ужасного места. Мы слышали, что Рочестер был «городом-цветником» штата Нью-Йорк, однако мы прибыли туда унылым и холодным январским утром. Нас встретили моя сестра Лина, беременная своим первым ребёнком, и тётя Рахиль. Комнаты Лины были маленькими, но светлыми и безупречно чистыми. Та, что приготовили для нас с Еленой, была наполнена цветами. Весь день к сестре приходили самые разные люди — родственники, с которыми я никогда не была знакома, друзья Лины и её мужа, соседи. Все хотели видеть нас, услышать о родине. Всё это были евреи, которым нелегко жилось в России; некоторые из них даже были жертвами погромов. Жизнь в новой стране, говорили они, была тяжела; тем не менее они тосковали по дому, который никогда не был им по-настоящему родным.

Среди посетителей были такие, кому удалось преуспеть. Один хвастался, что все шестеро из его детей работали — продавали газеты, чистили башмаки. Всех интересовало, что мы собираемся делать. Один грубого вида парень был особенно навязчив: пялился на меня весь вечер, оглядывая меня с ног до головы. Он даже подошёл, собираясь пощупать мои руки. Я почувствовала себя так, будто стою голая на рынке, и была вне себя от ярости, но стыдилась оскорблять друзей моей сестры. Я почувствовала себя совершенно одинокой и выбежала из комнаты. Мне вдруг захотелось туда, откуда я уехала — в Санкт-Петербург, на берега любимой Невы, к моим друзьям, к моим книгам и музыке. Я услышала громкие голоса в соседней комнате. Вызвавший мою ярость мужчина говорил: «Я могу устроить ей место у Гарсона и Майера. Жалование будет маленькое, но она скоро сможет найти парня, который на ней женится. Такой крепкой девке, краснощёкой и голубоглазой, не придётся долго работать. Любой мужчина за неё ухватится, и она будет вся в шелках и бриллиантах».

Семья Гольдман Я вспомнила отца: он изо всех сил старался выдать меня замуж, когда мне было пятнадцать лет. Я протестовала, умоляя разрешить мне продолжить учёбу. В бешенстве отец швырнул мою французскую грамматику в огонь, крича: «Девушкам не надо многому учиться! Всё, что должна знать еврейская дочка, — это как готовить гефилте фиш [фаршированную рыбу], как тонко нарезать лапшу и как принести мужчине побольше детей». Я не хотела его слушаться; мне хотелось учиться, узнать жизнь, путешествовать. Кроме того, я решительно утверждала, что никогда не выйду замуж иначе как по любви. На самом деле я настояла на путешествии в Америку, лишь бы отделаться от тех планов, которые строил для меня отец. Но попытки выдать меня замуж преследовали меня даже в новой земле. Я была полна решимости не стать частью товарообмена; я найду работу.

(…) На следующий день после нашего приезда мы — три сестры — остались наедине. Лина рассказала нам, как она была одинока и как ей не хватало нас и наших. Мы узнали о тяжёлой жизни, которая выпала ей на долю, — вначале она была служанкой в доме у тёти Рахили, затем делала бутоньерки на швейной фабрике Штайна. Как она была счастлива сейчас, наконец-то живя в своём собственном доме и радостно ожидая ребёнка! «Жизнь всё ещё трудна, — сказала Лина. — Мой муж-кровельщик получает двенадцать долларов в неделю, работая на крыше под палящим солнцем и на холодном ветру, да и работа у него опасная. Он начал работать восьмилетним ребёнком в Бердичеве, в России, — добавила она, — и с тех пор он не прекращал работать».

Когда мы с Еленой удалились в свою комнату, между нами было решено, что мы немедленно устроимся на работу. Нельзя утяжелять бремя забот нашего зятя! Двенадцать долларов в неделю, и ещё скоро родится ребёнок! Через несколько дней Елена нашла работу по ретушированию негативов — она этим занималась в России. Я нанялась к Гарсону и Майеру, где по десять с половиной часов в день шила пальто, получая по два доллара пятьдесят центов в неделю.

Выходные данные: перевод с английского – Шарапов. Печатается с небольшими сокращениями.

Источник: bakunista.nadir.org