Проживая свою жизнь. Глава 2

16.07.2009
Автор:Эмма Гольдман

Вторая глава мемуаров американской анархистки Эммы Гольдман  "Проживая свою жизнь". Начать чтение сначала можно здесь:  http://svobodna.org.ua/txt/theory/проживая-свою-жизнь-глава-1/



 В Петербурге мне уже случалось работать на фабрике. Зимой 1882 года, когда мать, два моих младших брата и я приехали из Кенигсберга в российскую столицу к отцу, мы узнали, что он потерял место управляющего в галантерейной лавке своего двоюродного брата: незадолго до нашего приезда дело прогорело. Потеря работы стала трагедией для нашей семьи: у отца не было никаких сбережений. Единственным кормильцем в семье была Елена. Матери пришлось просить денег у своих братьев. Триста рублей, которые они ссудили, были вложены в бакалейную лавку. Поначалу дело приносило мало дохода, и мне пришлось искать работу.Тогда очень в моде были вязаные платки, и соседка подсказала матери, где можно брать работу на дом. Трудясь по многу часов в день, иногда допоздна, я ухитрялась зарабатывать по двенадцать рублей в месяц.

Платки, которые я вязала, отнюдь не были шедеврами, но кое-как они годились. Я ненавидела эту работу, к тому же моё зрение слабело из-за постоянного напряжения. Кузен отца, который разорился на галантерее, теперь владел перчаточной фабрикой. Он предложил научить меня ремеслу и взять на работу.

Фабрика была очень далеко; приходилось вставать в пять утра, чтобы приходить на работу к семи. Вентиляции не было, помещения были душными и тёмными. Свет давали масляные лампы; солнце никогда не проникало в мастерскую.

Шестьсот человек всех возрастов изо дня в день трудились над дорогими и красивыми перчатками, получая очень маленькое жалованье. Но у нас было достаточно времени для обеда, а ещё дважды в день можно было пить чай. За работой мы могли разговаривать и петь; нас не подгоняли и к нам не приставали. Так было в Санкт-Петербурге, в 1882 году.

Теперь я была в Америке, в «городе-цветнике» штата Нью-Йорк, на фабрике, считавшейся образцовой. Швейная фабрика Гарсона была, конечно же, намного лучше перчаточной фабрики на Васильевском острове. Помещения были большими, светлыми и хорошо проветриваемыми. Не было отвратительных запахов, от которых меня часто тошнило в мастерской нашего кузена. Однако работа здесь была ещё тяжёлее и казалась бесконечной, а на обед отводилось только полчаса. Железная дисциплина запрещала свободно передвигаться (нельзя было даже сходить в уборную без разрешения); постоянное наблюдение мастера камнем давило на моё сердце. К концу рабочего дня у меня хватало сил только на то, чтобы дотащиться до дома сестры и заползти в постель. Это продолжалось с убийственной монотонностью — неделю за неделей.

 Меня поражало, что на фабрике никто, казалось, не был так же подвержен воздействию обстановки, как я — никто, кроме моей соседки, хрупкой маленькой Тани. Это была болезненная и бледная девушка, которая нередко жаловалась на головную боль и часто плакала, ворочая тяжёлые мужские пальто. Как-то утром, подняв голову от работы, я обнаружила, что она свалилась в обмороке. Я позвала мастера, чтобы он помог мне донести её до раздевалки, но грохот машин заглушал мой голос. Несколько девушек рядом со мной услышали меня и начали кричать. Они остановили работу и бросились к Тане. Внезапная остановка машин привлекла внимание начальника, и он подошёл к нам. Даже не спросив о причине волнения, он заорал: «Обратно к машинам! Чего вы перестали работать? Хотите, чтобы вас уволили? Марш назад!» Заметив съёжившееся на полу Танино тело, он закричал: «Какого чёрта с ней случилось?» «Она упала в обморок», — ответила я, изо всех сил стараясь контролировать свой голос. «Обморок, ерунда, — ухмыльнулся он, — она просто притворяется».

«Вы лжец и скотина!» — закричала я, не в силах больше сдерживать негодование.

Я нагнулась над Таней, развязала ей пояс и выжала в её приоткрытый рот сок из апельсина лежавшего в моей корзинке для обеда. Её лицо побелело, лоб покрывал холодный пот. Она выглядела настолько больной, что даже начальник понял, что она не притворялась. Он разрешил ей уйти с работы на этот день. «Я пойду с Таней, — заявила я, — можете вычесть из моего жалованья за пропущенное время». «Катись к чёрту, сумасшедшая!» — бросил он мне вслед.

Мы пошли в кафе. Я сама была голодна и близка к обмороку, но у нас на двоих было лишь семьдесят пять центов. Мы решили потратить сорок из них на еду, а на сдачу съездить на конке в парк. Там, на свежем воздухе, среди цветов и деревьев мы забыли свои ненавистные нормы выработки. День, начавшийся так тревожно, закончился спокойно и мирно.

На следующее утро изматывающая, бесконечная рутина началась сызнова. Её нарушило лишь новое прибавление в нашем семействе — родилась девочка. Ребёнок стал единственным интересом моего унылого существования. Часто, когда обстановка на фабрике Гарсона грозила окончательно лишить меня самообладания, мысль о прелестной малютке дома восстанавливала мой дух. Вечера больше не были тоскливыми и бессмысленными. Но хотя маленькая Стелла и принесла радость в наш дом, она всё же добавила материальных тревог моим сестре и зятю.

Лина никогда, ни словом, ни делом, не давала мне понять, что доллара и пятидесяти центов, которые я отдавала ей за еду (проезд обходился в шестьдесят центов в неделю, а остальные сорок оставались мне на карманные расходы), не хватало на моё содержание. Но из нечаянно услышанного ворчания зятя я знала о росте расходов по дому. Я понимала, что он был прав, и не хотела, чтобы моя сестра волновалась — ведь она ухаживала за ребёнком. Я решила попросить прибавки к жалованью. Понимая, что с мастером говорить бесполезно, я попросила о встрече с господином Гарсоном.

Меня ввели в роскошную контору. На столе стояли розы «американская красавица». Я часто любовалась ими в цветочных лавках, а однажды, не в силах противостоять искушению, зашла и спросила цену. Они стоили по полтора доллара за штуку — больше половины моего недельного заработка. Прекрасная ваза в конторе господина Гарсона вмещала множество этих роз.

Мне не предложили сесть. На мгновение я забыла, зачем пришла: прекрасная комната, розы, аромат голубоватого дымка от сигары господина Гарсона восхитили меня. Меня вернул в реальность вопрос моего нанимателя: «Ну, что я могу для вас сделать?»

«Я пришла попросить прибавку к жалованью, — сказала я. — Двух с половиной долларов, которые я получаю, не хватает даже на пропитание, не говоря уже о чём-либо ещё, скажем, о том, чтобы изредка купить книгу или приобрести за двадцать пять центов билет в театр». Господин Гарсон ответил, что для фабричной работницы у меня довольно экстравагантные вкусы, и что все его работники вполне довольны — они, кажется, нормально обходятся таким жалованьем и что мне тоже придётся обходиться им — или же искать работу в другом месте. «Если я прибавлю жалованье вам, мне придётся его повысить и другим, а я не могу себе этого позволить», — сказал он. Я решила уволиться от Гарсона.

 Через несколько дней я нашла работу на фабрике Рубинштейна за четыре доллара в неделю. Это была маленькая мастерская, расположенная неподалёку от моего дома. Фабрика стояла посреди сада, и работали там всего двенадцать мужчин и женщин. Дисциплина и гонка фабрики Гарсона отсутствовали.

Рядом с моей машиной работал привлекательный молодой человек, которого звали Яков Кершнер. Он жил рядом с домом Лины, и мы часто ходили домой с работы вместе. Вскоре он начал заходить за мной по утрам. Мы беседовали с ним по-русски, так как мой английский ещё сильно хромал. Если не считать разговоров с Еленой, впервые после приезда в Рочестер я слышала настоящий русский язык; он казался мне музыкой.

Кершнер приехал в Америку в 1881 году из Одессы, где он закончил гимназию. Не владея никаким ремеслом, он стал «оператором» по плащам. Большую часть свободного времени, как он рассказывал, Яков проводил либо за чтением, либо на танцах. У него не было друзей — он считал, что его коллеги в Рочестере интересовались только тем, как бы делать деньги, и их идеалом было открытие собственной лавки. Он слышал о нашем с Еленой прибытии, и даже видел меня на улице несколько раз, но не знал, как бы познакомиться. Теперь ему больше не будет одиноко, — сказал он весело; мы будем гулять вместе, и он будет мне одалживать свои книги. Моё собственное одиночество больше не было столь острым.

Я рассказала сёстрам о своём новом знакомом, и Лина попросила пригласить его в следующее воскресенье. Когда Кершнер пришёл, он произвёл на неё благоприятное впечатление; однако Елена его с самого начала очень невзлюбила. Она долго ничего об этом не говорила, но я это чувствовала. (…)

Я была знакома с Яковом Кершнером около четырёх месяцев, когда он предложил мне выйти за него замуж. Я призналась, что он мне нравился, но я не хотела выходить замуж в таком молодом возрасте. Мы всё ещё так мало друг о друге знали. Он сказал, что будет ждать столько, сколько мне заблагорассудится, но что было уже очень много разговоров о том, сколько времени мы проводим вместе. «Почему бы нам не обручиться?» — умолял он. Наконец я согласилась. Неприязнь Елены к Якову стала навязчивой идеей; она его просто ненавидела. Но я была одинока; мне нужно было общение. В конце концов я убедила сестру. Из-за своей огромной любви ко мне она никогда не могла мне отказать в чём-либо или устоять перед моими желаниями.

Поздней осенью 1886 года остальные члены нашей семьи— отец, мать и братья Герман и Егор — прибыли в Рочестер. В Петербурге условия для евреев стали невыносимыми, а бакалейное дело приносило слишком мало доходов, чтобы покрывать постоянно растущее количество взяток, которые отцу приходилось давать, лишь бы ему разрешили существовать. Америка стала единственным решением.

Вместе с Еленой мы приготовили дом для родителей, и когда они приехали, мы переселились к ним. Наших заработков, как вскоре оказалось, не хватало на расходы по дому. Яков Кершнер предложил у нас столоваться, что могло немного помочь, а вскоре он к нам въехал.

Эмма Гольдман, 1886Дом был маленький — в нём были лишь гостиная, кухня и две спальни. Одну из спален занимали мои родители, другую — Елена, я и наш маленький брат. Кершнер и Герман спали в гостиной. Близость Кершнера и невозможность побыть одной были причиной постоянного раздражения. Я страдала от бессонных ночей, от ночных кошмаров и страшной усталости на работе. Жизнь становилась невыносимой, и Яков часто заводил разговор о том, что необходимо найти собственное жилье.

При ближайшем знакомстве я стала понимать, что мы с ним совсем разные. Его интерес к книгам, который вначале так нравился мне, прошёл. Он стал себя вести точно так, как его товарищи по цеху — играл в карты и ходил на скучные танцульки. Во мне, наоборот, было полно энергии и желаний. Духом я по-прежнему была в России, в моём милом Петербурге, я жила в мире прочитанных книг, опер, на которые я ходила, студенческих кружков, с которыми познакомилась. Я ненавидела Рочестер пуще прежнего. Но Кершнер был единственным человеком, с которым я познакомилась в Америке. Он заполнял пустоту моей жизни, и меня к нему сильно тянуло. В феврале 1887 года в Рочестере раввин нас поженил по еврейскому обычаю; согласно американским законам это считалось достаточным.

Моё лихорадочное возбуждение в этот день, беспокойство и горячечное ожидание ночью сменились чувством совершенного недоумения. Яков, дрожа, лежал рядом со мной; он был импотентом.

Первые эротические ощущения, которые я помню, пришли ко мне, когда мне было около шести лет. Я жила с родителями в Попелянах, где у нас, детей, не было дома в полном смысле этого слова. Отец держал трактир, который был постоянно заполнен крестьянами, которые всё время пили и ругались, и чиновниками. Мать следила за прислугой в нашем большом, хаотичном доме, а сёстры, четырнадцатилетняя Лина и двенадцатилетняя Елена, были загружены работой. Большую часть дня я была предоставлена самой себе. В хлеву у нас среди других работников был молодой крестьянин Петрушка — он пас наших коров и овец. Петрушка часто брал меня с собой на луг, и там я заслушивалась его мелодичной игрой на дудочке. Вечером Петрушка относил меня домой — я сидела верхом у него на плечах. Он играл со мной в лошадку — то бежал со всех ног, то подбрасывал меня вверх, ловил на руки и прижимал к себе. У меня от этого появлялось необычное ощущение, меня наполняло ликование, за которым следовало блаженное чувство освобождения.

Мы с Петрушкой стали неразлучны. Я настолько привязалась к нему, что начала воровать для него пироги и фрукты из кладовой. Быть вместе с Петрушкой в полях, слушать его музыку, кататься у него на плечах — всем этим я была одержима и наяву, и во сне. Но как-то раз у моего отца вышла размолвка с Петрушкой, и мальчика отослали домой. Его исчезновение стало одной из величайших трагедий моего детства. Много недель после этого мне снился Петрушка, луга, музыка, и я вновь переживала радость и экстаз нашей игры. Однажды утром я почувствовала, как меня вырывают из сна. Мать склонилась надо мной, крепко схватив мою правую руку. Она сердито кричала: «Если я ещё когда-нибудь найду твою руку там, я тебя высеку, дрянь!»

Приближение половой зрелости впервые заставило меня понять, как на меня действуют мужчины. Мне уже было одиннадцать лет. Однажды летом я проснулась раньше обычного, мне было ужасно больно. Голова, позвоночник и ноги болели так, как будто их раздирали на части. Я позвала мать. Она откинула мои простыни, и внезапно я ощутила на лице жгучую боль — мать ударила меня. Я взвизгнула, устремив на мать полный ужаса взгляд. «Это необходимо для девочки, — сказала она, — когда она становится женщиной, как защита от бесчестия». Мать попыталась меня обнять, но я оттолкнула её. Я корчилась от боли, я была так зла, что не давала притронуться к себе. «Я умру, — выла я, — мне нужен фельдшер». Послали за фельдшером. Это был молодой человек, недавно приехавший в наше село. Он осмотрел меня и дал какое-то лекарство, чтобы я заснула. С тех пор мои сны были о фельдшере.

 Когда мне было пятнадцать, я работала на корсетной фабрике неподалеку от Эрмитажа в Петербурге. После работы, когда мы уходили из цеха вместе с остальными девушками, нас подстерегали молодые русские офицеры и штатские. У большинства девушек были свои воздыхатели; только моя подружка-еврейка и я отказывались ходить в кондитерскую или в парк. Рядом с Эрмитажем была гостиница, мимо которой мы шли на работу. Один из лакеев этой гостиницы, красивый малый лет двадцати, стал оказывать мне знаки внимания. Сперва я его презирала, но постепенно он увлёк меня. Упорство парня потихоньку подточило мою гордость, и я стала принимать его ухаживания. Мы встречались в каком-нибудь тихом месте или в отдалённой кондитерской. Мне приходилось придумывать разнообразные истории, чтобы объяснять отцу, отчего я поздно пришла с работы и где гуляла после девяти вечера. Однажды он заметил меня в Летнем саду в компании других девушек и каких-то студентов. Когда я вернулась домой, отец со всех сил толкнул меня на полки в нашей бакалейной лавке, так что банки с чудесным маминым вареньем полетели на пол. Он молотил по мне кулаками, крича, что не потерпит распущенную дочку. Этот случай сделал мою жизнь дома ещё невыносимей, а потребность сбежать — ещё настоятельней.

Несколько месяцев мы с моим обожателем встречались тайком. Однажды он спросил меня, не хочу ли я поглядеть на роскошные номера гостиницы. Я никогда раньше не бывала в гостинице, но в моём воображении, когда я шла на работу мимо прекрасных окон, царили радость и веселье.

Парень провёл меня через чёрный ход по покрытому толстым ковром коридору в большой номер. Он был ярко освещён и прекрасно обставлен. На столике рядом с диваном стояли цветы и поднос. Мы сели. Молодой человек налил золотистой жидкости в рюмки и предложил чокнуться за нашу дружбу. Я поднесла вино к губам. Внезапно я оказалась в его объятиях, мой пояс оказался расстёгнут, и страстные поцелуи покрывали мои лицо, шею и грудь. Я пришла в себя только после неистовой борьбы и мучительной боли, которую он мне причинил. Я визжала, отчаянно молотя кулаками по его груди. Вдруг я услышала в холле голос Елены. «Она должна быть здесь, она должна быть здесь!» Я умолка. Парень тоже испугался. Его хватка ослабла, и мы молча прислушивались, затаив дыхание. Мне показалось, что прошло несколько часов, прежде чем голос Елены затих. Мой обожатель поднялся. Я механически встала, механически застегнула корсет и зачесала волосы назад.

Странно, но я не испытывала стыда — только огромное потрясение от открытия, что связь между мужчиной и женщиной может быть столь отвратительной и болезненной. Я вышла в смущении; нервы мои были совершенно истерзаны.

Дома я нашла ужасно встревоженную Елену. Она волновалась за меня, потому что знала, что у меня было свидание с парнем. Она взяла на себя выяснить, где он работал, и когда я не пришла домой, отправилась в гостиницу, чтобы найти меня. Стыд, которого я не ощущала в мужских объятиях, теперь охватил меня. У меня не хватило духу рассказать Елене о том, что со мной приключилось.

После этого в присутствии мужчин я всегда была как меж двух огней. Они меня продолжали очень привлекать, но это всегда было смешано с неистовым отвращением. Я не могла выносить их прикосновений.

Эти картины живо представали передо мной, когда я лежала рядом с мужем в нашу первую брачную ночь. Он быстро заснул.

* * *

Недели шли за неделями. Ничего не менялась. Я уговаривала Якова обратиться к врачу. Вначале он отказывался, отговариваясь своей застенчивостью, однако в конце концов пошёл. Ему объяснили, что нужно много времени, чтобы «восстановить его мужскую силу». Моя страсть утихала. Материальные заботы, необходимость сводить концы с концами вытеснили всё остальное. Я ушла с работы: считалось, что замужней женщине ходить на работу неприлично. Яков зарабатывал по пятнадцать долларов в неделю. У него развилась страсть к картам; картёжная игра съедала значительную часть наших доходов. К тому же Яков стал ревнив, подозревая всех подряд. Жизнь стала нестерпимой. Меня спас от совершенного отчаяния мой интерес к хеймаркетским событиям.

После смерти чикагских анархистов я настояла на том, чтобы жить отдельно от Кершнера. Он долго против этого боролся, однако в конце концов согласился на развод. Нас развёл тот же раввин, который совершил нашу брачную церемонию. Я уехала в Нью-Хейвен, штат Коннектикут, и поступила на корсетную фабрику.

Пока я старалась избавиться от Кершнера, поддерживала меня только моя сестра Елена. Она энергично выступала против нашего брака, но сейчас она не бросила мне ни единого упрёка. Наоборот, только она и помогала меня. Сестра уговаривала родителей и Лину поддержать моё решение развестись. Как всегда, её преданность не знала границ.

В Нью-Хейвене я познакомилась с группой молодых русских, преимущественно студентов, занятых в различных ремёслах. В большинстве своём они были социалистами или анархистами. Они часто организовывали собрания, приглашая ораторов из Нью-Йорка, одним из которых был А. Золотарёв. Жизнь была интересной и яркой, однако работа отнимала всё больше сил. В конце концов мне пришлось вернуться в Рочестер.

Сестра Эммы, Елена Хохштейн, с сыном ДавидомЯ отправилась к Елене. Она жила вместе с мужем и ребёнком над своей маленькой типографией, которая служила также конторой их пароходного агентства. Но оба дела приносили им мало денег, так что они не могли выбраться из самой крайней нужды. Елена вышла за Якова Хохштейна, который был старше её на десять лет. Он был большим знатоком древнееврейского, крупным специалистом по английским и русским классикам и очень редкой личностью. Цельность и независимость его характера делали его малопригодным для конкуренции и подлой деловой жизни. Когда кто-то приносил в типографию заказ на пару долларов, Яков Хохштейн тратил на него столько времени, как если бы он получал полсотни. Если клиент начинал торговаться из-за цены, он его прогонял. Хохштейн не мог вынести предположения, будто он может запросить слишком дорого. Доходов не хватало на семейные нужды, и волноваться и мучиться из-за этого больше всех приходилось моей бедной Елене. Она была беременна вторым ребёнком, и тем не менее ей приходилось тяжело работать с утра до ночи, не жалуясь и стараясь свести концы с концами. Впрочем, она такой была всю свою жизнь, молча страдая, всегда покорная.

Брак Елены родился не из страстной любви. Это был союз двух зрелых людей, которые жаждали товарищества и спокойной жизни. Всё, что оставалось в моей сестре от страсти, выгорело, когда ей было двадцать четыре. Шестнадцати лет, когда мы жили в Попелянах, она влюбилась в молодого, прекрасного душой литовца. Но он был гоем (неевреем), и Елена знала, что брак между ними был невозможен. После большой борьбы и множества слёз Елена разорвала роман с юным Сашей. Много лет спустя, по пути в Америку, мы остановились в нашем родном городе Ковно. Елена договорилась с Сашей о встрече. Ей было страшно уехать так далеко не попрощавшись. Они встретились и расстались как добрые друзья — огонь их юности уже превратился в пепел.

* * *

Когда я вернулась из Нью-Хейвена, Елена приняла меня, как всегда, с нежностью и с уверениями, что её дом — это и мой дом. Было хорошо вновь оказаться рядом с моей дорогой сестрой, с малюткой Стеллой и с младшим братом Егором. Но я, конечно, сразу заметила, в каких стеснённых обстоятельствах живёт семья Елены. Я вернулась на фабрику.

Живя в еврейском квартале, невозможно было избегать тех, с кем не хотелось видеться. Я столкнулась с Кершнером почти сразу после прибытия. Изо дня в день он искал со мной встречи. Он начал упрашивать меня вернуться к нему — всё будет иначе. Однажды он пригрозил самоубийством — и впрямь вынул склянку с ядом. Он настойчиво добивался от меня окончательного ответа.

Я не была настолько наивна, чтобы предположить, будто возобновлённая жизнь с Кершнером будет приятней или долговечней, чем в первый раз. Кроме того, я твёрдо решила поехать в Нью-Йорк, чтобы подготовиться к работе, за которую поклялась взяться после смерти моих чикагских товарищей. Но угроза Кершнера меня напугала: я не хотела брать на себя ответственность за его смерть. Я вновь вышла за него. Мои родители торжествовали, как и Лина с мужем, но Елена ужасно горевала.

Мать Эммы, Таубе ГольдманБез ведома Кершнера я записалась на курсы кройки и шитья, чтобы научиться ремеслу, которое могло освободить меня от фабричной работы. Три долгих месяца я боролась с мужем, чтобы он разрешил мне идти своей дорогой. Я пыталась заставить его увидеть тщетность подобной заплатанной жизни, но он упрямствовал. Как-то поздно ночью, после ожесточённой ссоры, я оставила Якова Кершнера и свой дом, на сей раз окончательно.

Всё еврейское население Рочестера тотчас подвергло меня остракизму. Я не могла пройти по улице без того, чтобы не подвергнуться упрёкам. Родители запретили мне появляться у них, и вновь одна только Елена поддержала меня. Из своего скудного дохода она даже оплатила мой билет до Нью-Йорка.

Вот так я оставила Рочестер, где я узнала столько боли, тяжёлого труда и одиночества, но радость моего отъезда была испорчена разлукой с Еленой, со Стеллой и с младшим братом, которого я так обожала.

* * *

Рассвет нового дня в квартире Минкиных застал меня всё ещё бодрствующей. Дверь в прошлое была теперь затворена навсегда. Будущее звало меня, и я с жадностью протянула к нему руки. Я погрузилась в глубокий, мирный сон.

Меня разбудил голос Анны Минкиной, которая объявила о прибытии Александра Беркмана. День уже подходил к концу.

Выходные данные: перевод с английского – Шарапов, под редакцией Андрея Бирюкова. Печатается с небольшими сокращениями.

Источник: bakunista.nadir.org